kot_kamyshovyj (kot_kam) wrote,
kot_kamyshovyj
kot_kam

Вот за что люблю Латынину - в том числе – так это за внимательность к маленьким персонажам. Обычно автор выбирает одного, максимум – нескольких главных персонажей, и смотрит на действие их глазами. Остальные исполняют роль статистов, видимых только снаружи. А Латыниной не влом оторваться от грядущего штурма дачи бандита, чтобы залезть в шкуру пары спецназовцев, которых ментовское начальство сдало внаем этого бандита охранять. И вместе с ними проследить их жизненный путь через спецназ и Чечню, через охрану бандита – в добровольные его пособники и к смерти одного и аресту другого. Или, рассказывая о том, как один из главных героев изнасиловал главную героиню, зайдя к ней в гости, она не забывает упомянуть о том, как у изнасилованной Ирины мурлычет на коленях сиамская кошка Маша, которой «понравилась осетрина и понравился гость, который осетрину принес». Причем, отвлекшись от судьбы главных героев, она исследует судьбу этих кошек и спецназовцев с тем же пристальным, доброжелательным вниманием, что и судьбу главных героев. Так что не создается впечатления, что спецназовцы введены только для развития событий, а кошка – только чтобы оттенить чувства героини, - хотя, конечно, и за этим тоже. И про каждого из таких мелких персонажей сообщается нечто, что заставляет принять его близко к сердцу. Отчего у внимательного читателя и создается впечатление, что у Латыниной просто нет отрицательных персонажей. Потому что и этот гад – тоже человек. Не помню, кто еще такие вещи делает – кроме Олдей, у которых это тоже был излюбленный прием (помните обезьянку?)
Кстати, об Олдях. Отличить эротику, как художественный прием, от порнухи, как самоцели, или трагический эпизод от чернухи, на самом деле, не так сложно. Та же сцена изнасилования в «Охоте на Изюбря» необходима для развития сюжета, и в этом месте совершенно неизбежна. Она написана не ради «кровавой манки», а ради того, чтобы подтолкнуть и направить события в нужную сторону. Сама по себе она совершенно интереса не представляет, и как элемент «клубнички» решительно не воспринимается. А вот, допустим, в «Черном баламуте» тоже есть сцена, где по приказу правителя насилуют какого-то мужика. Так вот, сцена эта там совершенно отчетливо необязательна, и нужна не для развития сюжета, а для того, чтобы пробудить и хоть как-то расшевелить читателя, в унылых перипетиях этого сюжета безнадежно запутавшегося. И выпирает она там, как прыщ на цветной фотографии. Короче, когда автору есть что сказать, грубые и кровавые сцены не оскорбляют, а воспринимаются органично, а когда сказать нечего, он прибегает к кровавым сценам, как неумелый пекарь, пихающий в невкусную булку побольше изюму.
С матюками, между прочим, то же самое. Умело подпущенный матюк органично вплетается в текст и не бросается в глаза – помню, я когда-то прочел один из удачных Киркиных текстов, совершенно не заметив, что там был хоть один матюк: я их просто не увидел. Они там были нужны, все они стояли на своем месте, и заменить их синонимами или эвфемизмами означало обеднить текст. А матюки, напущенные для эпатажу, говорят лишь о творческой импотенции автора.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments